До войны в д. Кочигино (Тимоневка) почти в каждом доме было по несколько детей. Наша семья тоже перед войной была большая: бабушка Анна Андреевна, отец Савватий Павлович, мать Евдокия Васильевна, сестра Тоня, братья Саша и Толя, я – Татьяна и маленькая Маша. Два братика: Коля (13 лет) и Вася (1,6 года) умерли перед войной. Лет с десяти дети помогали взрослым. У нас папа для старшей сестры сделал по её росту косу-литовку и небольшие деревянные грабли. Через эту косу и грабельки прошли все дети семьи. Также старшие обязаны были нянчить младших. Летом в деревне оставались только старые да малые: кто в поле, кто на сенокосе, кто в лесу. А вечером деревня жила и дышала. Молодежь собиралась в центре деревни на перекрестке: одни плясали кадриль под гармошку, другие играли в мяч (поле-дом), а младшие – в палочку-выручалочку, городки и прятки. Весело, шум, гам.
Всё это кончилось с началом войны.

Отцы и старшие братья ушли на войну, школьники заменили старших на работе. Тихо стало в деревне, в избах. Ещё тише становилось с началом учебного года, когда дети уходили учиться в Долматово. С получением в деревне первой похоронки женщины ждали и боялись увидеть почтальона. Война (хотя и не стреляли) в деревне чувствовалась во всем: в недостатке еды, дров для печи, кормов для коровушек, в отсутствии чернил в школе, тетрадей. Писали чернилами из сажи на старых газетах и книгах. Я пошла в Тимоневскую школу в первый класс в 1942 году. В большую перемену нам давали «суп», сваренный из нескольких картошин и капустных листьев, чтобы немного поддержать младших школьников.
Нашей учительницей была Кулакова Александра Павловна, которая жила в д. Заречье (Макаровская) со своей старенькой мамой-портнихой. Учила нас и Анна Васильевна. Помню, я во втором классе была, она во время перемены уходила в учительскую на втором этаже и плакала. Александра Павловна потихоньку нам сказала, что у неё погиб на войне муж. Учителя старались как-то сгладить нашу жизнь. На Новый год в школе ставили ёлку, украшенную игрушками, которые мы делали сами из наших исписанных «тетрадей». В школу собиралась вся деревня. Дети водили хоровод вокруг ёлки. Лучшим ученикам даже давали подарки (учителя из своей зарплаты): кому – тетрадь (в то время была лучшая награда), кому – карандаш, кому – перо для ручки.
Рядом со школой был колхозный огород, обнесенный забором, его охранял сторож. Но осенью, когда убраны все овощи, огород был в нашем распоряжении. В большую перемену около морковных грядок выстраивалась очередь копать грядку лопатой. Кто добывал морковку тот отходил и ел, дальше копал, следующий. Эти грядки перекапывали несколько раз. После жатвы всем классом с учителем ходили собирать колоски для колхоза, сами даже зёрнышка не смели съесть.
Дома чай пили из веточек и листьев малины и смородины, добавляли хвоинки. Баню топили каждую неделю, мылись и стирали щелочью (настаивали воду на золе). В рваном не ходили. Считалось, что пусть в заплатках одежда, но чтобы нерваная и негрязная. Пол тёрли «голиком» с дресвой (это песок из камня) до желтизны (тогда полы не красили). Медный самовар на столе всегда сиял, начищенный песком или клюквой. Чаю выпивали по стакану-два (сладкого не было ничего), пили с блюдца, причмокивая и радуясь.
Летом вся детвора бежала в лес за ягодами и грибами, старшие собирали, а младших брали «наедаться с ветки», чтобы дома не просили. Обуви никакой не было, с ранней весны до поздней осени бегали босиком. Рано весной выходили на пашни, собирали и ели «пестики», радовались, когда находили мерзлую картошку – из неё получались «вкусные» калачи: чёрные, твёрдые, но съедобные. Летом на лугах собирали траву с розоватыми цветами, если ее высушить и перетолочь, то получался порошок – тоже могли есть, перемешивая с картошкой или ещё с чем-нибудь.
Летом дети пололи и окучивали картошку. Жара, солнце печёт, но знаем, что надо. Вдруг громкий клич: «Купаться!» В каждом огороде бросают тяпки и бегом, ещё раздеваясь по дороге, наперегонки спускаются с горы, а потом прыгают в воду. Шум, гам, веселье! А потом, не спеша, опять на огород.
В деревне жили дружно. Замков ни у кого на двери не было. Если стоит палочка у двери, значит, дома никого нет.
Отца, участника Финской войны, сразу взяли на фронт в 1941 году. Мы получали короткие письма, что жив, здоров, воюет; в основном, передавал приветы и спрашивал о нашей жизни. В апреле 1942 года получили письмо из госпиталя, что ранен в грудь. Мы поджидали его на лечение домой, но 6 июля он выбыл в часть под Ленинградом, а 21 июля погиб.
С начала войны вся тягость жизни в деревне легла на женщин. Мама работала на МФТ (молочно-товарная ферма), которую все называли «матафа». Сами доили коров, поили, давали корм, убирали и вывозили навоз со двора, сами принимали теляток и ухаживали за ними. Зимой по очереди (в своё дежурство) доставали воду из обледенелого колодца, выливали в желоб, по которому вода бежала в огромный чан во дворе, в который входило около ста вёдер. На каждую женщину приходилось по 12 коров, которых поили из ведра.
У нас жила бабушка, она полностью отвечала за дом. Младшая сестра росла с бабушкой, а я часто уходила к маме на работу. Маша подрастала хозяйственная: и пол подметет, и посуду помоет, и половички поправит. Бабушка, наша дорогая бабулечка, которая вынянчила всех нас, подняла на ноги, вскоре умерла.
Маме после смерти бабушки пришлось очень трудно: братья учились в Долматово, а потом уехали совсем. А мы с сестричкой были ещё малы, чтобы дома полностью всё делать. Летом на подросшей траве коровушки оживали, а скотницам было ещё тяжелее, чем зимой. Рано утром они доили своё стадо, выпускали их на улицу к пастуху, убирали навоз со двора, потом бежали (босиком) на сенокос для колхозных коров на речку Шокшу, потом Чургу (это километров десять). К вечеру, уставшие, опять шли эти десять километров, доили коров. Спать оставалось часа четыре. Дома с сестрой мы старались принести дров к печи, воды, а иногда подоить коровушку, чтобы порадовать маму.
Зимой по вечерам не зажигали лампы, так как керосин не на что было купить. Заранее сушили полено, щепали на лучину, чтобы зажигать хотя бы на ужин. Зимой женщины пряли куделю, собираясь в одной избе. Сядут с прялкой на скамейку вдоль стен, прядут, разговаривают. Часто собирались у нас, так как была большая изба, а в светильник вставляли сразу по три лучины.
Почти в каждом доме была коровка-кормилица. К весне не хватало сена, у коров торчали по бокам кожа да кости. Весной у мамы возникал вопрос: или оставить детей голодными, или оставить картошку на посадку. Мы отрезали часть картошки с глазками, обмакивали срез в золу, чтобы не засыхал (это на посадку), а остальную часть оставляли на суп. Если перед сном просили есть, то мама уговаривала, что на ночь не едят, а то быстро еда заканчивается. Просыпаясь утром, мы видели, что мама права: что не съели вечером, осталось на сегодня.
В 1946 году я окончила четвертый класс в Тимоневской школе, но в школу в Долматово пойти не могла: не было никакой обувки на осень и зиму. Только в следующий год что-то приобрели, и я снова пошла в школу, но это уже другая история.
Татьяна Лобанова